Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

ударил сигнальный выстрел из пушки. Пошли в наступление. Сшиблись с белыми, они побежали. И как-то уж очень быстро они побежали. Начались уличные бои. Потом мы пробились на Крещатик и тут-то столкнулись с их главными силами. Поперек улицы стояли пулеметы. За ними плотные ряды конных офицеров с золотыми погонами. Передних наших скосили пулеметы, но мы продолжали бежать вперед. Выручили наши красные казаки, которые обошли обходом, ударили белым в тыл, чего те не ожидали. К полдню загнали белых за Днепр.

Артиллерия наша стояла в Святошине, что километрах в семи от Киева. Мы отошли немного назад, залегли на кладбище. Оно на горе, отсюда ясно видны окопы белых, которые на той стороне.

На другой день утром белые ударили. Нас и еще сотни три бойцов отрезали от своих. Но к вечеру белых выбили. И, кажется, уже окончательно. Потому что нашу бригаду перебросили на станцию Бахмач.

Уже зима стояла, морозило. Снег сыпал. Чуть живые приплелись на станцию. Комендант влил нас в эшелон, шедший на Харьков выбивать белых из города.

В Харькове высыпали мы из вагона и — прямо в бой. Я попал в смешанный отряд передовой линии. Там были матросы и пехотинцы. Командир отряда — матрос по фамилии Бабич, комиссар — тоже матрос, Колесников. Не помню, как долго мы держали этот участок. Тогда свирепствовал тиф, валил он беспощадно и почему-то особенно здоровенных матросов. Свалил он и меня, и комиссара Колесникова… Помню, вдруг открываются мои глаза, я вскакиваю, хочу бежать за белыми. Падаю снова. Вижу потолок с фризами, капли воды на потолке. Рядом тумбочка, на ней стакан с водой. Что такое? Где товарищи?.. На мне нижнее белье. Одеяло. Куда я попал? Увидел койки, людей на них. Люди стонут, кричат, ругаются. Вот один вскочил: «Вперед! Даешь Харьков!» И чудится мне, будто я лежу на печке. Мне жарко. А какой-то человек подбрасывает и подбрасывает дров в печку. А мне уж так жарко, что нет мочи. «Не надо подкладывать! Прекратите!..» Он продолжает подкладывать спокойно, без малейшего внимания ко мне. Ну, тут я окончательно очнулся. Подошла женщина в халате с няней.

— Это доктор к вам, — сказала няня.

Доктор села на стул:

— Ну, больной, как дела? Теперь у вас кризис прошел, опасность миновала. У вас организм крепкий. Все приступы выдержали.

Ослушала она, ушла. Гляжу на тело свое — одни кости, обтянутые синей кожей!

Принесла няня тарелку перлового супа. Съел я, уснул.

И так четырнадцать суток провалялся в госпитале. На пятнадцатые доктор говорит:

— Ну теперь вы здоровы. Держать вас, покуда окрепнете, не можем. У нас все проходы забиты тифозными.

Выписали меня.

Побрел я по этому городу Харькову, промерзшему и тифозному. Слабый, еле ноги переставляю.

В штабе услышал: для кадровой службы вы, говорят, не годны. Будьте здоровы, устраивайтесь на гражданскую службу.

Был это апрель двадцать первого года. Прибыл я в уком. Послали в губпродком на курсы по продналогу в связи с переходом от продразверстки к продналогу. После курсов назначили заведующим уездной заготконторой.

В то время я занялся самообразованием. Покупал все газеты, какие только были, различные брошюры. Читал, перечитывал. Самое важное, интересное записывал в тетрадочку. Нужно было знать, что делается в стране, за рубежом. Это и для себя, и чтобы в любой момент контре какой, а то и не контре, так, бездельнику и разгильдяю, каковых было хоть пруд пруди, сказать веское, убедительное слово. Перечитывал я статьи Владимира Ильича, в которых он говорил о хозяйстве: нужно учиться хозяйничать. Кругом разруха, говорил он, теперь наша задача — хозяйничать. И я, как заведующий всей заготконторой, сознательно преданный делу партии, зорким глазом следил за государственным достоянием.

В заготконтору поступали все виды продуктов и фуража: зерно всех культур, масло, молоко, шерсть, мясо, кожа, овощи, мед, яйца, сено. И живой скот. Самое сложное — содержание крупного рогатого скота, овец, свиней. Скот поступал по госпоставке и по госзакупу. Осенью и зимой с Украины гнали много коров. Там был неурожай, засуха, и скот продавали. Организовали скотоприемный пункт. При нем заведующий, бухгалтерия, приемщики, фуражир, скотники. Лошади по подвозу кормов. Казалось бы, и порядок. Что еще надо? Оформили, создали — и конец.

Но нет! Можно понастроить целые дворцы, при них штату тысячу человек укомплектовать, а толку не будет. Скот будет хиреть, падать, ибо подобрать добросовестных хозяйственных людей трудно. И вот было так: кормов поступает нам достаточно, и они хорошие. А скотина, гляжу, хиреет, валится с ног.

Заведующий скотоприемным пунктом был у меня некий Кучеренко. Разговариваешь с ним, будто все у него нормально. Кормят скот как надо. На списанный скот у него справки, акты ветфельдшера. Формально все соблюдено, никакой ревизор не подкопается. И скотина сама ничего не скажет.

И начал я. Утром, в потемках, встану, пойду по скотным дворам. До половины восьмого обойду — и в контору. А глаз-то у меня наметан в хозяйстве! Они-то думали, что приехал, мол, ничего не понимает.

Проследил я, как фураж идет на сторону, как коров списывают, как ветфельдшер акты стряпает. Ах, черт бы вас подрал совсем! Это ж за что мы дрались? Чтоб воровали? Без всякого промедления Кучеренко — вон, фуражира — вон, двух завскладами — вон. И ветфельдшера в три шеи прогнал. А он был крикун, проныра такой, каких свет не видел. В обеденный перерыв врывается ко мне в кабинет.

— За что уволили? — наглыми глазами ест меня.

— Не воруй, — отвечаю спокойно.

— Где доказательства? — завизжал он. — Ты кто такой? Еще посмотрим, кто ты есть такой, и донесем куда следует, как ты офицером служил в царской армии!..

Понимаете ли, услышал я такое, приподнялся да как размахнусь. Надо бы полегче, да не подумал об этом. Вылетел ветфельдшер через двери в бухгалтерию, сбил там стол. Я выхватил наган:

— Вон, — говорю, — негодяй! Увижу еще раз здесь, пристрелю как собаку…

Словом, разогнал эту шатию-братию. На их место подобрал подходящих людей. За исключением ветфельдшера. Таких специалистов было мало.

У нас в народе издавна говорится, что русский человек задним умом умен. Вот так было и со мной. Теперь я и сыну своему, взрослому человеку, инженеру, начну рассказывать, а он: «Да почему же так? Что ж ты не мог понять таких вещей?» А вот не мог: пришел я на гражданскую деятельность вполне уверенный, что всякий грамотный, образованный человек понимает политическую ситуацию. И если кто не с нами, тот есть враг, тайная контра. Оказалось, что это не совсем